В открытом море

Материалы о воде / В открытом море

Страница 56

– Тогда связного надо было б прислать с донесением. К тому же не ваше занятие на берегу околачиваться, для этого есть сухопутные люди. Наше дело – море! В море мы должны не давать фашистам покоя. А вы вот душу захотели потешить и девушку сгубили.

Такого кощунственного обвинения Чижеев не мог простить даже Клецко.

– Не прогуляйся я с Восьмеркиным на берег, чтоб вас разыскать, – сказал он вызывающе, – полагаю, и вид был бы у товарища мичмана совсем другой. Жаль, что гитлеровцы с первого раза память отшибают.

– Это еще что?! – вскипел Клецко. – Прекратить разговоры!

– Есть прекратить, – ответил Чижеев, темнея. – Разрешите идти?

– Идите, – сказал мичман официально. – Только не куда-нибудь, а в камбуз. Наряд вне очереди даю – посуду мыть и лагунки чистить, чтоб морской порядок не забывался.

Чижеев покорно отошел к кирпичной печурке и загремел сковородами, потом вспомнил о Пунченке.

– Тарас, подойди на минутку! Будь другом, – шепотом сказал он партизану, – когда попадешь на берег, пройди той же дорогой, где Нина шла. Разыщи хотя бы след ее и дай знать. Должником буду…

– Понимаю, – сказал партизан. – Считай меня как бы самим собой.

* * *

Девушек угоняли на север, не давая ни присесть на повозку, которую тащил ослик, ни остановиться. Только один раз в пути был непродолжительный отдых.

Конвоирам, видимо, надоело шагать пешком. У какого-то селения они согнали девушек с дороги в поле и, оставив лишь одного охранника, пошли рыскать по дворам.

Вскоре один из них привел трех тощих крестьянских лошаденок, а другой притащил бутыль с красным вином и мешок со снедью.

Расстелив плащ, конвоиры уселись на землю и принялись пожирать лепешки, брынзу с маслом и яйца. Громко чавкая, гитлеровцы по очереди прикладывались к бутыли. Ни у одного из этих красномордых обжор даже мысли не возникло, что русские девушки голодны и нужно их накормить.

Нине пришлось развязать мешок и поделить свои припасы, захваченные из пещеры, с новыми подругами. Девушки с трудом жевали сухую пищу. Им хотелось пить, а конвоиры никого не отпускали к колодцу.

Охмелев, конвоиры сделали из ремней подобие кнутов и, взгромоздившись на коней, с пьяным гоготом погнали девушек на дорогу.

Это был самый мучительный переход. Одуревшие гитлеровцы хлестали отстающих как попало. Наезжали конями, норовили попасть в лицо окованным носком сапога. Временами приходилось не идти, а бежать.

К вечеру Нина так устала, что, когда их загнали в машинный сарай совхоза, она свалилась в углу на прогнившие доски и тотчас уснула.

Под утро она почувствовала, что ее толкают. Она приподнялась, в сарае еще было темно. Не сразу она разглядела свою новую подругу Нату.

– Быстрей поднимайся, – шепнула Ната. – Очкастый ногами дерется. Сейчас подойдет сюда.

– Пусть только тронет. Я его застрелю, мерзавца, – сказала Нина и тут же спохватилась: «Какая невоздержанная, меня же раскроют. Сумею ли я вынести пытки?»

Преодолев недомогание, она поднялась. Голова кружилась, ноги дрожали от слабости. Она видела, как в другом конце сарая гитлеровцы пинками гнали девушек на улицу.

– Выйдем скорей во двор, – торопила ее Ната. – Я помогу, пойдем.

Она подхватила Нинин мешок и потащила ее к выходу.

Утро было холодное, промозглое. У сарая появились широкие семитонные немецкие грузовики. На одной из машин уже сидело человек тридцать каких-то незнакомых девушек.

– Откуда вы? – спросила Ната.

Одна ответила:

– Из разных мест, вчера пешком пригнали, а сегодня точно на бойню везут: не повернешься и ног не вытянешь.